Интеллигенция и "режим"

Прежде всего, я хотел бы выразить искреннюю благодарность сайту «Избранное.ру» за ту дискуссию, которую они организовали вокруг моих мыслей о поражении интеллигенции на последних парламентских выборах.

Единственное, о чем можно было бы пожалеть, это о том, что в качестве исходного текста использовалось сообщение из моего Живого Журнала, а не последовавшая за ним статья в газете «Взгляд». Дело в том, что формат Живого Журнала не предполагает четкости стиля и формулировок, а также взвешенного подхода к лексическим оборотам, что дало некоторым критикам (в первую очередь, Юрию Богомолову) возможность говорить не о содержании моих мыслей, а о форме, в которой они были выражены. Впрочем, это, конечно, детали. Главное – другое.

Какое-то время тому назад выражение «кровавый режим» использовалось по отношению к нынешней российской власти только иронически, однако сейчас все чаще его употребляют едва ли не всерьез, а поддержку существующей власти один критик (Артемий Охотин) даже назвал «солидарностью с палачами». И уж совсем «общим местом» становятся утверждения о том, что российская власть становится все больше похожей на ту, что была в СССР. При этом замечательно, что такие мнения высказываются вполне открыто и их авторов никто не тащит в застенок, не привлекает по статьям, аналогичным 70‑й (антисоветская агитация и пропаганда) и 190‑й (распространение материалов, порочащих советский государственный и общественный строй).

Можно подумать, что кого-то у нас в стране власть преследует за убеждения (а не за форму, в которой они высказываются – последнее, хоть тоже редко, но все-таки еще бывает), что книгоиздателей заставляют получать в цензуре разрешение на каждый печатный лист, что получение заграничного паспорта превратилось в привилегию, доступную лишь немногим «проверенным» людям, что писателей, издающих книги за границей, поносят или даже отправляют в концлагерь... Что тут общего с советским режимом, когда требованием запредельной смелости многим казался призыв «жить не по лжи», и Солженицын разъяснял: «Это ещё не значит — вслух и громко проповедовать правду (страшно!). Это не значит даже — вполголоса бормотать то, что думаешь. Это значит только; не говорить того, чего не думаешь» «как видишь ты сам, как говорит тебе твоя совесть»? Неужели сейчас для того, чтобы «не говорить того, чего не думаешь» (или даже «вслух и громко» говорить то, что думаешь) нужна запредельная смелость?
    
Между тем в таком отношении к власти есть сразу две опасности. С одной стороны, крики о повсеместном удушении свободы мешают видеть действительные злоупотребления власти. Скажем, если бездоказательно утверждать, что выборы тотально фальсифицированы, то на этом фоне будут теряться сообщения о действительно имевших место фальсификациях. Если заранее считать, что всякий милиционер — «прислужник режима» и садист, то нет оснований останавливать внимание на сообщениях о конкретных случаях милицейского произвола. С другой стороны, желание свергнуть «кровавый режим» приводит к готовности вступать в союз с кем угодно, напр. маршировать вместе с молодцами под флагами с серпом-молотом (это примерно, как если бы в Германии «несогласные» с политикой федерального правительства устроили демонстрацию под флагами со свастикой). При этом можно быть уверенным, что если «несогласным» удастся осуществить свою мечту о свержении режима, то к власти придут самые кровожадные из их временных союзников. Тогда те, кто сейчас составляет «списки врагов», включая в них подряд всех «прислужников режима», сами могут оказаться жертвами массовых расстрелов.

Но и независимо от этих опасностей, сравнение современных властей с советским режимом, убившим миллионы людей и еще большему числу людей искалечившим жизнь, кажется полным неуважением к памяти жертв советской власти (так же, как крики «эсэсовцы» по адресу полицейских, охраняющих порядок во Франции во время студенческих волнений, есть неуважение к памяти жертв нацизма).

 На этом фоне уже не удивляет полная неспособность воспринимать мнения, в которых можно видеть хоть какое-то сочувствие к власти и которые тем самым не соответствуют «генеральной линии», принятой «несогласными». По-видимому, именно из-за этой неспособности, а вовсе не из-за желания передернуть множество критиков увидело в рассуждениях о «конце интеллигенции» желание уничтожать интеллигентов. (Это примерно как если бы кто-то сообщил, что хочет, чтобы не было бедных, что будет бороться с бедностью или даже будет стремиться уничтожить бедность, а в пересказе это превратилось бы в желание уничтожать бедных людей.) Иногда такая неспособность воспринимать чужое мнение доходит до абсурда. Так, цитируя высказывание о том, что «"интеллигенция" возвращается туда, где она и должна быть: в науку, культуру и искусство», а «интеллигентское "отщепенство от государства" должно ограничиваться площадками университетских кампусов», А. Охотин добавляет в скобках: «читай лагерей, шарашек». Почему же надо читать не то, что написано? Может быть, и сведения, скажем, о «рейтинге университетов» теперь следует читать, как сообщения о «рейтинге концлагерей», так что на первом месте среди концлагерей окажется Гарвард? Это могло бы казаться только забавным, если бы не история Европы ХХ века с настоящими концлагерями, после которой подобные сравнения становятся кощунственными в отношении памяти миллионов замученных в них людей.

Что же касается самого термина «интеллигенция», тут многое упирается в спор о словах. Уместно снова процитировать Солженицына:

Интеллигенция! Каков точно её объем, где её границы? Одно из излюбленнейших понятий в русских спорах, а употребляется весьма по-разному. При нечёткости термина многое обесценивается в выводах. Авторы "Вех" определяли интеллигенцию не по степени и не по роду образованности, а по идеологии - как некий новый орден, безрелигиозно-гуманистический. Они очевидно не относили к интеллигенции инженеров и учёных математического и технического циклов. И интеллигенцию военную. И духовенство. Впрочем, и сама интеллигенция того времени, собственно интеллигенция (гуманитарная, общественная и революционная) тоже к себе не относила всех их. Более того, в "Вехах" подразумевается, а у последователей "Вех" укореняется, что крупнейшие русские писатели и философы — Достоевский, Толстой, Вл. Соловьев, тоже не принадлежали к интеллигенции!

Можно указать некоторые признаки «интеллигенции», понимаемой в соответствии с этим описанием. Наряду с принципиальной враждебностью государственной власти, это высокомерие и нетерпимость к чужому мнению. Отношение к нынешней власти определяется сочетанием всех трех признаков. А поскольку для поддержания таких эмоций нужны хоть какие-то основания, и возникают призраки «кровавого режима», «палачей», «преследований за убеждения». Поверив в это, можно чувствовать моральное превосходство над представителями власти и ненавидеть их настолько, чтобы уже не интересоваться мнениями, которые они высказывают.

Именно этим, вероятно, объясняется возмущение тем, что газета, которую я возглавляю, нередко публикует статьи некоторых журналистов, считающихся «рупорами» властных структур (иногда прямым текстом указывают, что речь идет об Администрации президента). Не обсуждая вопрос о том, насколько основательно такое мнение, можно заметить, что, казалось бы, если это так и есть, то, независимо от соображений свободы дискуссий, читателям может быть интересно, что там думают в Администрации президента. Почему бы не познакомить их с этим мнением хотя бы через посредство «рупора»? Но со стороны носителей такого «интеллигентского» сознания неоднократно высказывалась идея, что его статьи следует не допускать к публикации. Все указания на желательность гласности и свободы слова оказываются бессильны перед «интеллигентскими» эмоциями.

Развитие сюжета в рубриках:   Новость    Позиция    За и против   Прямая речь